Ключи к реальности

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



Литература

Сообщений 111 страница 120 из 163

111

Elen написал(а):

Волчица - это очень уж общий женский символический образ...


Тексты демонологии о женщине-волчице были и есть очень популярны. Это небольшие рассказы о реальных женщинах, при жизни которых их настолько боялись, что вряд ли отважились бы указать на них, но об умершей женщине-волчице, как правило, рассказывают охотно. Обычно, чтобы превратиться в волка, как рассказывают, такая женщина бежит к мельнице, проходит по желобу и выпрыгивает уже волком. В таком состоянии она бежит к скотине и пускает ей кровь, не съедая. Затем обратно проходит по желобу и превращается в женщину. Далее тексты развиваются по двум типам.

Первый тип — это тексты о женщине-волчице, у которой мужчина крадет одежду; женщина-волчица просит прощения, просит вернуть одежду и не рассказывать односельчанам об увиденном; мужчина возвращает ей одежду (иногда за выкуп); иногда мужчина проговаривается, и тайное становится явным.

Второй тип — это тексты о женщине-волчице, которую мужчина из села замечает и ударяет каким-нибудь предметом; на следующее утро какая-нибудь женщина в селе оказывается недомогающей, с меткой от удара; сельчане делают вывод, что она и есть женщина-волчица.

0

112

Замри. Умри. Воскресни.

Московица. Die Chymische Hochzeit von Paul Paulitsch, Schurik und Sinotschka anno 1982.

отрывок.

Черная луна

Кажется, что в инициатическом испытании тьмой Томину достались те же соперники, что и Знаменскому с Кибрит. Загнанный в угол, обросший, истерзанный ревностью и водкой беглый каторжник Багров (мощный Леонид Марков) из Дела № 8 «Побег» (впервые показанного 1-2 сентября 1973 года) удивительно похож на аллегорическое изображение жуткого, покрытого шерстью sol niger с одноименного листа из алхимического манускрипта «Splendor Solis», а полная луна, освещающая место смертельной дуэли Томина и Багрова, источает эманации черной магнезии.
«Томин мельком глянул на луну. Идеально круглая. Говорят, в полнолуние люди совершают гораздо больше безумств», - пишут Лавровы, хорошо знающие, что в подлунном мире силы зла властвуют безраздельно, ядовитое марево наполняет сердца беспричинным страхом, а сладострастное возбуждение доводит до безумия. Луна – это фаллическая Великая мать, Черная Исида, подчиняющая себе мужское начало, наделяющая его регрессивным стремлением в утробу, волей к падению в черный колодец, и вампирически отнимающая энергию, чтобы насытить свою влагу отраженным солнечным светом. Чем дальше Луна от Солнца, тем сильней ее свет: именно в оппозиции к Солнцу Исида получает свою наибольшую, губительную для человека силу: ведь «чем больше наш ум опускается до вещей чувственных, тем больше он удаляется от вещей интеллигибельных». Когда Томин – перед, быть может, последним испытанием в своей жизни – смотрит в меркуриальное зеркало полной луны, он стоит спиной к «нашему Солнцу», а, значит, лишен не только привычных ориентиров правой и левой руки, но и света истины; но, инстинктивно повернувшись спиной к Луне, он видит все вокруг себя в обманчивом селеническом мареве...

Кто эта залитая бледной гипсовой белизной, с такой готовностью отдающая честь пионерка, в неверной демонической тени которой притаилось мохнатое ощетинившееся Черное солнце? Может быть это и есть та «Невеста-вся-белая», до встречи с которой остался всего один шаг – шаг через каббалическую бездну духовной ночи, в конце которой и взойдет Утренняя звезда Адепта? А может, это продолжение того бесконечного сна, в который Томин впал еще в поезде на пути к своей верной погибели? Впрочем, вхождение Томина в сон, без которого практически невозможно пройти опус в черном, началось еще в предыдущей серии: в Деле № 7 «Несчастный случай» перед зрителями предстал «другой» Томин, укрывшийся от внешнего мира в своей комнате, целыми днями бесцельно «смотрящий ковер» и выпихивающий засидевшегося Пал Палыча за дверь со словами: «А теперь давай-давай-давай --- спать пора, я спать хочу...». Навалившаяся на Томина черная сатурническая меланхолия, так не соответствующая его меркуриальному темпераменту, но так характерная, по замечанию Хартлауба в «Arcana artis», для магов и алхимиков, объясняется входящим в него опытом духовной смерти. Проницательная попутчица Томина в купе так и сказала своим друзьям: «Да он и не спит. Он просто меланхолик».
«За ним тут смерть пришла», - махнул рукой Багров в сторону гипсовой пионерки, которая обернулась Шехиной – темной невестой (abscondita sponsa), хитроумной ловушкой, расставленной Великой и ужасной лунной матерью, кастрирующей и удушающей, не готовой поделиться «своим мальчиком» с «чужой женщиной». Это Черная мать Томина (вспомнил ли он в последнюю минуту, что «армянской сукой» называл Луну сам Гермес, по свидетельству Халида, философа и царя Аравии, оставленному в «Liber secretorum») - ветхая материя - подталкивала влажную и холодную стихию Меркурия во влажное и холодное лоно Селены, пытаясь обманом «женить сына» на его лунном двойнике. И тогда, понимая, что плодом такого союза «одинакового с одинаковым» может быть только бесконечно воспроизводимая смерть, Томин вступил во тьму луны, чтобы получить выстрел прямо в сердце...
Литература

Отредактировано Созерцающий (2019-04-11 18:18:27)

0

113

А вы его таким видели?

Этого харизматичного актёра, ну, хорошо знают. В основном, по его работам в Голливуде, хотя, словари именуют его англо-американским артистом - он родился в Великобритании. А вот тут он - в образе знакового героя русской литературы (нет, не Файнс в роли Онегина, всё гораздо интереснее).

Итак, Ганнибал Лектер Энтони Хопкинс в образе Пьера Безухова. 1972 год.

Литература

War and Peace BBC 1972 (Pierre & Natasha ending)

Зина Корзина (с)

0

114

Пригоди Буратiно

Джузеппе дарує балакуче поліно своєму другові Карло

У цю мить до Джузеппе завітав його давній приятель, катеринщик, на ймення Карло.

Колись Карло у крислатому капелюсі ходив із чудовою катеринкою від міста до міста і співом та музикою заробляв собі на хліб. Тепер Карлос був уже старий і хворий, і катеринка його давно поламалася.

— Добридень, Джузеппе, — сказав він, зайшовши до майстерні. — Чого це ти сидиш на підлозі?

— А… я, бач, загубив маленького гвинтика… Та хай йому грець! — відповів Джузеппе і скоса глянув на поліно. — Ну, а ти як ся маєш, старий?

— Погано, — мовив Карло. — Все думаю — як би мені заробити на хліб… Хоч би ти мені допоміг, порадив би, чи що…

— Простіше простого, — сказав весело Джузеппе, а сам подумав: «Спекаюся я зараз цього клятого поліна». — Простіше простого: бачиш, лежить на верстаті прекрасне поліно, візьми-но ти це поліно, Карло, та й віднеси додому.

— Еге ж, — понуро мовив Карло, — а далі що? Принесу я поліно додому, а в мене навіть і пічки в комірці нема.

— Я тобі діло кажу, Карло… Візьми ножа, виріж із цього поліна ляльку, навчи її говорити різні кумедні слова, співати й танцювати, та й носи по дворах. Заробиш на шматок хліба й на скляночку вина.

(продовження слід)

Литература

0

115

Фридрих Шиллер

Элевзинский Праздник

Свивайте венцы из колосьев златых;
Цианы лазурные в них заплетайте;
Сбирайтесь плясать на коврах луговых
И пеньем благую Цереру встречайте.
Церера сдружила враждебных людей;
  Жестокие нравы смягчила;
И в дом постоянный меж нив и полей
  Шатёр подвижной обратила.

      Робок, наг и дик скрывался
      Троглодит в пещерах скал;
      По полям Номад скитался
      И поля опустошал;
      Зверолов с копьём, стрелами,
      Грозен, бегал по лесам…
     
      С Олимпийския вершины
      Сходит мать Церера вслед
      Похищенной Прозерпины:
      Дик лежит пред нею свет.
      Ни угла, ни угощенья
      Нет нигде богине там;
      И нигде богопочтенья
      Не свидетельствует храм.

      Плод полей и грозды сладки
      Не блистают на пирах;
      Лишь дымятся тел остатки
      На кровавых алтарях;
      И куда печальным оком
      Там Церера ни глядит:
      В унижении глубоком
      Человека всюду зрит.

      «Ты ль, Зевесовой рукою
      Сотворенный человек?
      Для того ль тебя красою
      Олимпийскою облек
      Бог богов и во владенье
      Мир земной тебе отдал,
      Чтоб ты в нём, как в заточенье
      Узник брошенный, страдал?

      Иль ни в ком между богами
      Сожаленья к людям нет
      И могучими руками
      Ни один из бездны бед
      Их не вырвет? Знать, к блаженным
      Скорбь земная не дошла?
      Знать, одна я огорченным
      Сердцем горе поняла?

      Чтоб из низости душою
      Мог подняться человек,
      С древней матерью-землёю
      Он вступи в союз навек;
      Чти закон времён спокойный;
      Знай теченье лун и лет,
      Знай, как движется под стройной
      Их гармониею свет».

      И мгновенно расступилась
      Тьма, лежавшая на ней,
      И небесная явилась
      Божеством пред дикарей:
      Кончив бой, они, как тигры,
      Из черепьев вражьих пьют
      И её на зверски игры
      И на страшный пир зовут.

      Но богиня, с содроганьем
      Отвратясь, рекла: «Богам
      Кровь противна; с сим даяньем
      Вы, как звери, чужды нам;
      Чистым чистое угодно;
      Дар, достойнейший небес:
      Нивы колос первородный,
      Сок оливы, плод древес».

      Тут богиня исторгает
      Тяжкий дротик у стрелка;
      Остриём его пронзает
      Грудь земли её рука;
      И берёт она живое
      Из венца главы зерно,
      И в пронзённое земное
      Лоно брошено оно.

      И выводит молодые
      Класы тучная земля;
      И повсюду, как златые
      Волны, зыблются поля.
      Их она благословляет
      И, колосья в сноп сложив,
      На смиренный возлагает
      Камень жертву первых нив.

      И гласит: «Прими даянье,
      Царь Зевес, и с высоты
      Нам подай знаменованье,
      Что доволен жертвой ты.
      Вечный бог, сними завесу
      С них, не знающих тебя:
      Да поклонятся Зевесу,
      Сердцем правду возлюбя».

      Чистой жертвы не отринул
      На Олимпе царь Зевес;
      Он во знамение кинул
      Гром излучистый с небес;
      Вмиг алтарь воспламенился;
      К небу жертвы дым взлетел,
      И над ней горе явился
      Зевсов пламенный орел.

И чудо проникло в сердца дикарей;
Упали во прах перед дивной Церерой;
Исторгнулись слёзы из грубых очей,
И сладкой сердца растворилися верой.
Оружие кинув, теснятся толпой
  И ей воздают поклоненье;
И с видом смиренным, покорной душой
  Приемлют её поученье.

      С высоты небес нисходит
      Олимпийцев светлый сонм;
      И Фемида их предводит,
      И своим она жезлом
      Ставит грани юных, жатвой
      Озлатившихся полей
      И скрепляет первой клятвой
      Узы первые людей.

      И приходит благ податель,
      Друг пиров, весёлый Ком;
      Бог, ремесл изобретатель,
      Он людей дружит с огнём;
      Учит их владеть клещами;
      Движет мехом, млатом бьёт
      И искусными руками
      Первый плуг им создаёт.

      И вослед ему Паллада
      Копьеносная идёт
      И богов к строенью града
      Крепкостенного зовёт:
      Чтоб приютно-безопасный
      Кров толпам бродящим дать
      И в один союз согласный
      Мир рассеянный собрать.

      И богиня утверждает
      Града нового чертеж;
      Ей покорный, означает
      Термин камнями рубеж;
      Цепью смерена равнина;
      Холм глубоким рвом обвит;
      И могучая плотина
      Гранью бурных вод стоит.

      Мчатся Нимфы, Ореады
      (За Дианой по лесам,
      Чрез потоки, водопады,
      По долинам, по холмам
      С звонким скачущие луком);
      Блещет в их руках топор,
      И обрушился со стуком
      Побеждённый ими бор.

      И, Палладою призванный,
      Из зелёных вод встаёт
      Бог, осокою венчанный,
      И тяжёлый строит плот;
      И, сияя, низлетают
      Оры лёгкие с небес
      И в колонну округляют
      Суковатый ствол древес.

      И во грудь горы вонзает
      Свой трезубец Посидон;
      Слой гранитный отторгает
      От ребра земного он;
      И в руке своей громаду,
      Как песчинку, он несёт;
      И огромную ограду
      Во мгновенье создаёт.

      И вливает в струны пенье
      Светлоглавый Аполлон:
      Пробуждает вдохновенье
      Их согласно-мерный звон;
      И весёлые Камены
      Сладким хором с ним поют,
      И красивых зданий стены
      Под напев их восстают.

      И творит рука Цибелы
      Створы врат городовых:
      Держат петли их дебелы,
      Утверждён замок на них;
      И чудесное творенье
      Довершает, в честь богам,
      Совокупное строенье
      Всех богов, великий храм.

      И Юнона, с оком ясным
      Низлетев от высоты,
      Сводит с юношей прекрасным
      В храме деву красоты;
      И Киприда обвивает
      Их гирляндою цветов,
      И с небес благословляет
      Первый брак отец богов.

      И с торжественной игрою
      Сладких лир, поющих в лад,
      Вводят боги за собою
      Новых граждан в новый град;
      В храме Зевсовом царица,
      Мать Церера там стоит,
      Жжёт курения, как жрица,
      И пришельцам говорит:

      «В лесе ищет зверь свободы,
      Правит всем свободно бог,
      Их закон – закон природы.
      Человек, прияв в залог
      Зоркий ум – звено меж ними, –
      Для гражданства сотворён:
      Здесь лишь нравами одними
      Может быть свободен он».

Свивайте венцы из колосьев златых;
Цианы лазурные в них заплетайте;
Сбирайтесь плясать на коврах луговых;
И с пеньем благую Цереру встречайте:
Всю землю богинин приход изменил;
  Признавши её руководство,
В союз человек с человеком вступил
  И жизни постиг благородство.

Литература

Отредактировано Созерцающий (2019-04-19 18:13:09)

0

116

Поразительная экранизация.

В поисках неожиданных экранизаций вышла на интересную и удивляющую телеверсию «Бесприданницы» 1974 года. Мы настолько привыкли к рязановскому варианту с Михалковым, Мягковым и Гузеевой, что даже старый фильм 1930-х годов смотрится невкусно и чуждо. А вот эта вещь 1974 года, прежде всего, поражает...своим кастингом. Думаю, все согласятся с тем, что любая кинокартина в ином составе была бы принципиально другая. Каждый актёр поставил бы свои акценты. Так, если бы в рязановской же комедии «Ирония судьбы» был бы изначальный расклад Миронов/Лукашин - Басилашвили/Ипполит, не было такой бесконечной полемики, почему Надя выбрала Женю Лукашина - обаятельный Миронов VS Басилашвили, произносящий текст Ипполита - это...игра не в пользу положительного Ипполита. А вот в этой «Бесприданнице» - как будто всё наоборот...

Карандышев - Джигарханян. Лично для меня нет большей антитезы, что Карандышев и Джигарханян. Поэтому здесь он другой. Не ничтожество, а вполне симпатичный. Паратов - Гафт. Но Гафт - характерный актёр с характерной же наружностью. Лично я слабо представляю себе Ларису, которая кинулась бы на шею флегматично-ироничному, но смешноватому герою. Ну, и на десерт - Лариса - Доронина. Красивая и трепетная, безусловно. Одна из лучших наших актрис. Но Доронина - не Лариса. А какая-то иная, очень мощная женщина. Тут - несколько маленьких отрывков.

Бесприданница (1974). Телеспектакль. Отрывки.

Зина Корзина (с)

0

117

Подарки Пришвина.

Александр Яшин

Дунинская дача — на крутом склоне горы, который, по всей видимости, был когда‑то берегом реки. Спереди — деревня, садики, заливные луга, открытые солнцу дали, а сзади, на высокой гриве — густой темный лес. Заливные солнечные луга и темный ельник это как два мира, два континента. Ходим по сверкающему берегу реки — одни разговоры, ходим по лесу — и разговоры другие. Даже и погода в этих разных местах словно бы всегда разная. Может быть, это преувеличение, но сейчас мне кажется, что среди цветов и трав Михаил Михайлович ходил бодрее, больше улыбался и шутил чаще; во всем его облике и в его словах было больше света.

— Все что нужно человеку, то и цветам нужно, — раздумчиво говорил Михаил Михайлович, когда мы ходили по лугам. — Особенно верно это применительно к цветам домашним, комнатным, — продолжал он свою мысль, когда мы возвращались на дачу. Питание давайте им разное — полезен чай, сок лимона… Я даже водкой их пою… И во всем прочем тоже. Если человек долго не умывается, он запаршивеет. Так и цветок. Без омовения он совсем зачахнуть может. Дождь не только поит, но и умывает. Цветы очень чистоплотны, очень!

На Михаиле Михайловиче просторный полотняный костюм. Почему‑то хотелось думать, что полотно это из нашего вологодского льна и выткано на нашей Красавинской фабрике близ Великого Устюга. Злата Константиновна сейчас вспоминает, что, может, всего‑то раза два–три видела Михаила Михайловича в этом полотняном костюме, но после, в чем бы он ни появлялся, ей все представлялось, что неизменно на нем широкий, подбитый ветерком светло–серый пиджак и такие же серые брюки. Да и поныне она ни в чем ином не может себе представить Михаила Михайловича. Пришвину полотняный костюм шел, как шла длинная вельветовая рубаха к облику Льва Толстого.

Палка у Михаила Михайловича — складной стульчик. Воткнет он палку в землю — ручка раскроется, и он сидит на этой ручке, как на стуле, отдыхает. Кажется, точно такая же палка была и у старого Льва Николаевича. И к тому же оба они были такие русские.

С годами палка не всегда выручала Пришвина. Он не мог ходить с нами за реку по узкому шаткому мостику–лаве в дальние села, на заречные сенокосы. Но, возвращаясь, мы рассказывали ему о местах, где были, и оказывалось, что он все эти места знал, все помнил и понимал нас с полуслова. И получалось так, будто он был вместе с нами повсюду.

— Там обрыв крутой и две колодинки через ручеек, у одной сучок застарелый смолевой, — подсказывал он и спрашивал: — Не сгнили ли колодинки?

Или еще:

— Крапива там справа. По–прежнему растет или нет? Вы не обожглись? — и смотрел на босые ноги Златы Константиновны.

По тому, какие цветы мы приносили с собой, Михаил Михайлович узнавал, где мы были.

— С того лужка никто без цветов не возвращается! — радовался он. — А если для цветов не время — несут сосновые ветки либо дудки. Богатые места, веселые…

В хвойном лесу на высокой гриве Михаил Михайлович больше молчал. А может, это мне сейчас так кажется?

Лесом ходили мы чаще по дорогам, а не по тропинкам. По тропинке идти — надо в затылок друг другу и то и дело кланяться, пролезать под деревьями, отгибать тяжело опустившиеся ветви — и света не увидишь. А по дороге можно двигаться всем троим рядом.

Все‑таки Михаил Михайлович в лесу был менее разговорчив, чем на реке, на открытых местах. Он внимательно провожал глазами каждую птицу, перелетавшую через дорогу, была ли то ворона, или сойка, или синичка: Казалось, он истосковался по ним.

Однажды Злата Константиновна подарила Михаилу Михайловичу двух птиц. Случилось это так. Впереди нас на деревья уселись ворона и сорока. Сорока–непоседа перепрыгивала с ветки на ветку, а ворона как опустилась на сучок, так ни разу и не передвинулась на нем, только сучок от ее грузной посадки раскачался, и ворона показывалась то в тени, то на солнце да изредка для равновесия чуть взмахивала хвостом: вверх–вниз, вверх–вниз. Пока ворона раскачивалась на одном и том же суку из света в тень, из света в тень, сорока на своем дереве пять или шесть ветвей переменила.

Злата Константиновна пригляделась к ним и сказала:

— Михаил Михайлович, примите от меня в подарок этих птиц, они не простые.

Пришвин поддержал игру, принял подарок и начал внимательно осматриваться вокруг. Когда мы уже выходили из леса к полю и за бугорком дороги показалась крыша амбара с двумя скрещенными над коньком жердочками, как с усиками, он обрадовался:

— А я вам дарю этого жука! — и указал на выдвигавшуюся из‑за холма крышу с усиками, в которой мы, приглядевшись, действительно признали сходство с каким‑то большим сказочным жуком.

Неумеренно ликовала Злата Константиновна, и довольно улыбался в усы Михаил Михайлович. Той порой ворона и сорока снялись с деревьев и улетели, а жук стал амбаром. Но подарки уже были сделаны друг другу, поэзия посетила нас.

— А мне? — ревниво взмолился я. — Ну хоть что‑нибудь, Михаил Михайлович!

Пришвин подошел к толстой березе с поперечными черточками на коре, словно строчками стихов, разбитыми лесенкой, осмотрел ствол с одной, с другой стороны и сказал:

— Тут записей разных немало. Поэзии на целую книжку хватит. Сколько разберете — все ваше.

Потом выбрал на стволе место почище, огладил его ладошкой, — на землю полетела белая шелуха, — и добавил:

— Вот вам и обложка для книги стихов.

Я вынул перочинный нож.

— Маловато будет для книжки, но, ладно, попробую.

— Уберите нож, — сказал Михаил Михайлович. — Сфотографируйте крупным планом и дайте художнику, все остальное сделает он.

Я понял, но возразил:

— Темно, ничего не выйдет.

— А вы утром приходите, солнце с дороги подсветит…

Литература

0

118

Парсифаль


Рихард Вагнер - Увертюра к опере "Парсифаль"

Первое место девушек-цветов...просто очаровательный маленький кунстверк, разливающийся чувствительным мурлыканьем фактически без всякой связи с жёсткими идеями остальной оперы.... Сцена ни в коей мере не воспринимается обличающей и сатирической, музыка говорит там против всяких необязательных слов: «Это красиво, а значит, так и должно быть».

Можно, на мой взгляд, иметь смутное представление, о чем эта опера, но и тогда при хорошей дирижерской работе и при как минимум не мешающей картинке может быть услышан вагнеровский замысел в этой сцене, неотъемлемый от идейного мира "Парсифаля".

Ни о каких сатирах или обличениях нравов у Вагнера, конечно, речь не идет. Эта сцена - мастерское изображение "вегетативной" разновидности женского архетипа. Вагнер, задумывая эту сцену, говорил Козиме, что он сделает этих первых "коллективных" соблазнительниц не демоническими (дословно "не чертовками"), а растениями. Дурманяще-ароматные, цепкие, как лианы, густая цветистая поросль, через которую герою нужно продраться, не задерживаясь. Они особенно не опасны, эти растения, эта их эротическая игра на легких прикосновениях - как бы прелюдия к настоящей кульминационной опасности, когда их возню прерывает оклик "Парсифаль!" и появляется уже "чертовка" и "демон" - Кундри.

Эта быстроувядающая, одновременно игривая и сонная, капризная красота лучше всего символизирует "преходящесть", иллюзорность всего мира, созданного Клингзором. И, конечно, музыкально это шедевр! Ведь музыка, по Вагнеру, это - weiblische, женственное. Эти цветы - игривый аспект музыки, игривый аспект женственности. Всего лишь несерьезность, в отличие от кощунственного рокового смеха Кундри. Музыка шепчет и переливается, мурлычет, но в ней и с первого раза может услышаться и некоторая растительная ядовитость, и обреченность, тревожность, уколы шипов, в особенности это их последнее, почти змеиное, диссонансное - "Тоr!"

Я услышала это "дурманит, ненадежно и за одежду цепляется", еще ничего не зная о "Парсифале". Должно быть, мне помогла картинка в "Волшебнике Изумрудного города", прочитанном в детстве: поле красных маков, источающих сладкий усыпительный дурман, через которое Элли с компанией нужно пробраться, и при этом не заснуть, не забыть.
Современные режиссеры пытаются иногда наполнить эту сцену общественным содержанием, и получается у них, на мой взгляд, плохо. В большинстве евпропейских "актуализированных" "Парсифалей", борющихся за лучший мир на Земле, которых я видела, эти девушки изображаются жертвами сексбизнеса. От чудовищного "траффика", где из них делают побитый с кровоподтеками "товар" в полиэтиленовых упаковках, до шикарного французского борделя с балеринами Дега (кстати, приветственный "круговой танец" бордельных девиц вокруг нового клиента перед выходом "Maman", похоже, входил тогда в стоимость). Мне такие актуализации не нравятся.

Иное дело другой наш современник, режиссер Ханс-Юрген Зиберберг. О нем говорят, что он самый значительный и последовательный вагнерианец после Томаса Манна. Вот этот очень прямолинейно и страшновато визуализировал вагнеровскую мысль, в обход красивой цветочной символики. У него девушки снабжены зримыми символами "тщеты", вполне в духе натюрмортов vanitas: на одной проступают трупные пятна, другая кормит грудью череп, и т.д. Но Зибербергу удалось и показать, что живые девушки ни в чем не виноваты. Неподвижные, полусонные, явно твердящие то, что от них ждут, эти девушки-манекены - олицетворение статических "мифов о женственности". Вот эта сцена из его экранизации "Парсифаля", к сожалению, качество картинки неважное

Немаловажная связка между этой сценой и идейным содержанием "Парсифаля" в целом состоит и в том, что Девушки-цветы - это как бы женские соответствия наименее продвинутых граальских рыцарей, или, иначе выражаясь, "антирыцари", противоположный полюс наивной мужской религиозной воинственности. Они, эти рыцари, легко становятся жертвами Цветов - просто пасуя перед физической красотой, перед реальностью, которая для них несомненна. Поэтому для победы над ними, над рядовыми, Клингзору достаточно этих рядовых Цветов. Для Короля Грааля Амфортаса, или для кристально чистого (в ином смысле, чем падшие рыцари были наивны) Парсифаля, как известно, понадобилась "тяжелая артиллерия" - Кундри.

Интересно, что в 1-м Акте Гурнеманц уже говорит о них, об этих женщинах, как о растениях "d'rinn wachsenteuflisch holde Frauen", т.е. "там растут чертовски прекрасные женщины (или "женщины демонической красоты")", хотя Вагнер, как уже было сказано, решил их явными демонами не делать, а сделать просто цепкими растениями.
Итог: цветок к клинку, клинок к цветку, сад Клингзора - отражение мира Грааля, его зазеркалье. Невольно вспоминается рассказ Пелевина "Миттельшпиль" о двух панельных девицах и двух образцовых офицерах.


"Парсифаль" с русскими субтитрами | Parsifal | 12+

«Па́рсифаль» (нем. Parsifal) – музыкальная драма Рихарда Вагнера (WWV 111) в 3 актах, на собственное либретто. Последняя опера композитора. Премьера состоялась в 1882 году в Байройте. Вместе с другими произведениями композитора оказала влияние на эстетику символизма.

0

119

Элиза Дулитл и вокруг

Литература
Girl in London, 1890

Просто настоящая Элиза из пьесы Бернард Шоу - Пигмалион:

"Фредди:
- Ну, ладно, ладно, иду.
Раскрывает зонтик и бросается в сторону Стрэнда, но по дороге сталкивается с уличной цветочницей, которая спешит укрыться от дождя, и выбивает у нее из рук корзину с цветами. Ослепительная вспышка молнии, сопровождаемая оглушительным раскатом грома, служит фоном для этого происшествия.
Цветочница:
- Ты что, очумел, Фредди? Не видишь, куда прешь!
Фредди:
- Виноват...
(Убегает.)
Цветочница (подбирая рассыпанные цветы и укладывая их в корзинку).
- А еще называется образованный! Все мои фиялочки копытами перемял..."

Миф все помнят: Пигмалион (др.-греч. Πυγμαλίων) — в греческой мифологии скульптор, создавший прекрасную статую из слоновой кости и влюбившийся в своё творение...

Литература

"Пигмалион" 1938 года - первая экранизация пьесы Бернарда Шоу
4 номинации на Оскар (актёр, актриса, сценарий, картинка), одна из них - выиграна (сценарий)

Этот фильм первая экранизация пьесы Бернарда Шоу о превращении вульгарной цветочницы Элизы Дулиш в изысканную светскую даму под чутким руководством профессора фонетики Генри Хиггинса и полковника Пикеринга.

Бернард Шоу написал свою пьесу под вдохновением древнегреческого мифа о скульпторе Пигмалионе, который создал статую Галатеи — девушки до того прекрасной, что он влюбился в нее и стал просить Афродиту оживить свое создание. Богиня любви вдохнула жизнь в Галатею, и Пигмалион женился на ней.


Пигмалион (1938) фильм

0

120

Что планировал советский человек в декабре 1940-го?

У germanych нашла потрясающий документ эпохи - стихотворение известного советского поэта Ярослава Смелякова «В преддверье сорок первого» из журнала «Огонёк» № 36, декабрь 1940 года. Что планировал советский человек в декабре 1940-го?

Литература

Зина Корзина (с)

0