Ключи к реальности

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



Литература

Сообщений 121 страница 130 из 163

121

ПРОЛОГ

         Сельское место; впереди на правой стороне часовня и в ней
         образ богоматери; на левой стороне высокий ветвистый дуб.



                              [ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ]

                     Бертранд входит с шлемом в руках.

                                  Раймонд

                      Молчи, идет Бертранд; он возвратился
                      Из города. Но что несет он?

                                  Бертранд

                                                 Вы
                      Дивитесь, что с таким добром я к вам
                      Являюсь?

                                    Тибо

                               Подлинно; откуда взял
                      Ты этот шлем? На что знак бед и смерти
                      Принес ты к нам в жилище тишины?

              Иоанна, которая до сих пор не принимала никакого
           участия в том, что вокруг нее происходило, становится
                       внимательнее и подходит ближе.

                                  Бертранд

                      И сам едва могу я объяснить,
                      Как мне достался он. Я покупал
                      Железные изделья в Вокулёре;
                      На площади толпилась тьма народа -
                      Вкруг беглецов, лишь только прибежавших
                      С недоброю из Орлеана вестью;
                      Весь город был в волненье; сквозь толпу
                      С усилием я продирался... вдруг
                      Цыганка смуглая со мной столкнулась;
                      В руках у ней был этот шлем; она,
                      Пронзительно в глаза мне посмотрев,
                      Сказала: "Ты, я знаю, ищешь шлема;
                      Вот шлем, недорогой, возьми". - "На что?" -
                      Я отвечал ей. - "К латникам пойди;
                      Я земледелец, мне нет нужды в шлеме".
                      Но я никак не мог отговориться.
                      "Возьми, возьми! - она одно твердила. -
                      Теперь для головы стальная кровля
                      Приютнее всех каменных палат".
                      И так из улицы одной в другую
                      Она за мной гналася с этим шлемом.
                      Я посмотрел: он был красив и светел;
                      Был рыцарской достоин головы;
                      Я взял его, чтоб ближе разглядеть;
                      Но между тем, как я стоял в сомненье,
                      Она из глаз моих, как сон, пропала:
                      Ее толпой народа унесло...
                      И этот шлем в моих руках остался.
Иоанна
                        (ухватясь за него поспешно)

                              Отдай мне шлем.

Бертранд

                      На что? Такой наряд
                      Не девичьей назначен голове.

                                   Иоанна
                               (вырывая шлем)

                      Отдай, он мой и мне принадлежит.

                         *****************************

                         *****************************

                       ******************************

Иоанна
                               (вдохновенно)

                      С кем договор? Ни слова о покорстве!
                      Спаситель жив; грядет, грядет он в силе!..
                      Могущий враг падет под Орлеаном:
                      Исполнилось! Для жатвы он созрел!..
                      Своим серпом вооружилась дева,
                      Пожнет она кичливые надежды;
                      Сорвет с небес продерзостную славу,
                      Взнесенную безумцами к звездам...
                      Не трепетать! Вперед! Не пожелтеет
                      Еще на ниве клас и круг луны
                      На небесах еще не совершится -
                      А ни один уже британский конь
                      Не будет пить из чистых вод Луары.

Бертранд

                        (вдохновенно)

           
                      Бери Иоанна , он твой теперь!

Литература

0

122

Леся Українка. Лісова пісня (Аудіокнига)


Леся Українка. Лісова пісня (Аудіокнига)

Події, описані в творі, відбуваються у старезному густому предковічному лісі. Тут мешкають молоді і старі лісові та водяні істоти. Серед них живе безтурботна лісова русалка – дівчина Мавка. Але ось у ліс приходять люди. Це старий, поважний і дуже добрий дядько Лев та його небіж Лукаш – молодий хлопець, гарний, чорнобривий, стрункий. Мавка закохується в простого сільського хлопця, заради нього вона залишає озерний та лісовий світ і переходить жити до людей. Тендітна та наївна дівчина не змогла жити в жорстокому та цинічному світі людей. Хлопець покинув Мавку, але вона залишилася відданою своєму коханню, хоча це призвело до її загибелі. Драма-феєрія навіяна казками, легендами та повір’ями почутими поетесою в дитинстві на Волині.

Приємного прослуховування!

0

123

Владимир Набоков. Гроза

Литература

На углу, под шатром цветущей липы, обдало меня буйным благоуханием. Туманные громады поднимались по ночному небу, и когда поглощен был последний звездный просвет, слепой ветер, закрыв лицо рукавами, низко пронесся вдоль опустевшей улицы. В тусклой темноте, над железным ставнем парикмахерской, маятником заходил висячий щит, золотое блюдо.

Вернувшись домой, я застал ветер уже в комнате: — он хлопнул оконной рамой и поспешно отхлынул, когда я прикрыл за собою дверь. Внизу, под окном, был глубокий двор, где днем сияли, сквозь кусты сирени, рубашки, распятые на светлых веревках, и откуда взлетали порой, печальным лаем, голоса, — старьевщиков, закупателей пустых бутылок, — нет-нет, — разрыдается искалеченная скрипка; и однажды пришла тучная белокурая женщина, стала посреди двора, да так хорошо запела, что из всех окон свесились горничные, нагнулись голые шеи, — и потом, когда женщина кончила петь, стало необыкновенно тихо, — только в коридоре всхлипывала и сморкалась неопрятная вдова, у которой я снимал комнату.

А теперь там внизу набухала душная мгла, — но вот слепой ветер, что беспомощно сполз в глубину, снова потянулся вверх, — и вдруг — прозрел, взмыл, и в янтарных провалах в черной стене напротив заметались тени рук, волос, ловили улетающие рамы, звонко и крепко запирали окна. Окна погасли. И тотчас же в темно-лиловом небе тронулась, покатилась глухая груда, отдаленный гром. И стало тихо, как тогда, когда замолкла нищая, прижав руки к полной груди.

В этой тишине я заснул, ослабев от счастия, о котором писать не умею, — и сон мой был полон тобой.
Проснулся я оттого, что ночь рушилась. Дикое, бледное блистание летало по небу, как быстрый отсвет исполинских спиц.Грохот за грохотом ломал небо. Широко и шумно шел дождь.

Меня опьянили эти синеватые содрогания, легкий и острый холод. Я стал у мокрого подоконника, вдыхая неземной воздух, от которого сердце звенело, как стекло.

Все ближе, все великолепнее гремела по облакам колесница пророка. Светом сумасшествия, пронзительных видений, озарен был ночной мир, железные склоны крыш. бегущие кусты спреин. Громовержец, седой исполин, с бурной бородою, закинутой ветром за плечо, в ослепительном, летучем облачении, стоял, подавшись назад, на огненной колеснице и напряженными руками сдерживал гигантских коней своих: — вороная масть, гривы — фиолетовый пожар. Они понесли, они брызгали трескучей искристой пеной, колесница кренилась, тщетно рвал вожжи растерянный пророк. Лицо его было искажено ветром и напряжением, вихрь, откинув складки, обнажил могучее колено,— а кони, взмахивая пылающими гривами, летели — все буйственнее — вниз по тучам, вниз. Вот громовым шепотом промчались они по блестящей крыше, колесницу шарахнуло, зашатался Илья, — и кони, обезумев от прикосновения земного металла, снова вспрянули. Пророк был сброшен. Одно колесо отшибло. Я видел из своего окна, как покатился вниз по крыше громадный огненный обод и, покачнувшись на краю, прыгнул в сумрак. А кони, влача за собою опрокинутую, прыгающую колесницу, уже летели по вышним тучам, гул умолкал, и вот — грозовой огонь исчез в лиловых безднах.

Громовержец, павший на крышу, грузно встал, плесницы его заскользили,— он ногой пробил слуховое окошко, охнул, широким движением руки удержался за трубу. Медленно поворачивая потемневшее лицо. он что-то искал глазами,— верно колесо, соскочившее с золотой оси. Потом глянул вверх, вцепившись пальцами в растрепанную бороду, сердито покачал головой,— это случалось вероятно не впервые, — и, прихрамывая, стал осторожно спускаться.
Оторвавшись от окна, спеша и волнуясь, я накинул халат и сбежал по крутой лестнице прямо во двор. Гроза отлетела, но еще веял дождь. Восток дивно бледнел.

Двор, что сверху казался налитым густым сумраком, был на самом деле полон тонким тающим туманом. Посередине, на тусклом от сырости газоне, стоял сутулый, тощий старик в промокшей рясе и бормотал что-то, посматривая по сторонам. Заметив меня, он сердито моргнул:
— Ты, Елисей?
Я поклонился. Пророк цокнул языком, потирая ладонью смуглую лысину:
— Колесо потерял. Отыщи-ка.
Дождь перестал. Над крышами пылали громадные облака. Кругом, в синеватом, сонном воздухе, плавали кусты, забор, блестящая собачья конура. Долго шарили мы по углам,— старик кряхтел, подхватывал тяжелый подол, шлепал тупыми сандалиями по лужам, и с кончика крупного костистого носа свисала светлая капля. Отодвинув низкую ветку сирени, я заметил на куче сору, среди битого стекла, тонкое железное колесо,— видимо от детской коляски, Старик жарко дохнул над самым моим ухом и поспешно, даже грубовато отстранив меня, схватил и поднял ржавый круг. Радостно подмигнул мне:
— Вот куда закатилось...
Потом на меня уставился, сдвинув седые брови,— и, словно что-то вспомнив, внушительно сказал:
— Отвернись, Елисей.
Я послушался. Даже зажмурился. Постоял так с минуту,— и дольше не выдержал...
Пустой двор. Только старая лохматая собака с поседелой мордой вытянулась из конуры и, как человек, глядела вверх испуганными карими глазами. Я поднял голову. Илья карабкался вверх по крыше, и железный обод поблескивал у него за спиной.

Над черными трубами оранжевой кудрявой горой стояло заревое облако, за ним второе, третье. Мы глядели вместе с притихшей собакой, как пророк, поднявшись до гребня крыши, спокойно и неторопливо перебрался на облако и стал лезть вверх, тяжело ступая по рыхлому огню.
Солнце стрельнуло в его колесо, и оно сразу стало золотым, громадным,— да и сам Илья казался теперь облаченным в пламя, сливаясь с той райской тучей, по которой он шел все выше, все выше, пока не исчез в пылающем воздушном ущелье.
Только тогда хриплым утренним лаем залился дряхлый пес,— и хлынула рябь по яркой глади дождевой лужи; от легкого ветра колыхнулась пунцовая герань на балконах, проснулись два-три окна, — и в промокших клетчатых туфлях, в блеклом халате я выбежал на улицу и, догоняя первый, сонный трамвай, запахивая полы на бегу, все посмеивался, воображая, как сейчас приду к тебе и буду рассказывать о ночном, воздушном крушении, о старом, сердитом пророке, упавшем ко мне во двор.

0

124

Иван Бунин

ГАЛЯ ГАНСКАЯ

Художник и бывший моряк сидели на террасе парижского кафе. Был апрель, и художник восхищался: как прекрасен Париж весной и как очаровательны парижанки в первых весенних костюмах.
— А в мои золотые времена Париж весной был, конечно, еще прекраснее, — говорил он. — И не потому только, что я был молод, — сам Париж был совсем другой. Подумай: ни одного автомобиля. И разве так, как теперь, жил Париж!
— А мне почему-то вспомнилась одесская весна, — сказал моряк. — Ты, как одессит, еще лучше меня знаешь всю ее совершенно особенную прелесть — это смешение уже горячего солнца и морской еще зимней свежести, яркого неба и весенних морских облаков. И в такие дни весенняя женская нарядность на Дерибасовской...
Художник, раскуривая трубку, крикнул: «Garçon, un demi!» 1 — и живо обернулся к нему:
— Извини, я тебя перебил. Представь себе — говоря о Париже, я тоже думал об Одессе. Ты совершенно прав, — одесская весна действительно нечто особенное. Только я всегда вспоминаю как-то нераздельно парижские весны и одесские, они у меня чередовались, ты ведь знаешь, как часто ездил я в те времена в Париж весной... Помнишь Галю Ганскую? Ты видел ее где-то и говорил мне, что никогда не встречал прелестней девочки. Не помнишь? Но все равно. Я сейчас, заговорив о тогдашнем Париже, думал как раз и о ней, и о той весне в Одессе, когда она впервые зашла ко мне в мастерскую. Вероятно, у каждого из нас найдется какое-нибудь особенно дорогое любовное воспоминание или какой-нибудь особенно тяжкий любовный грех. Так вот Галя есть, кажется, самое прекрасное мое воспоминание и мой самый тяжкий грех, хотя, видит бог, все-таки невольный. Теперь это дело столь давнее, что я могу рассказать тебе его с полной откровенностью...
Я знал ее еще подростком. Росла она без матери, при отце, которого мать уже давно бросила. Был он очень состоятельный человек, а по профессии неудавшийся художник, любитель, как говорится, но такой страстный, что, кроме живописи, не интересовался ничем в мире и всю жизнь занимался только тем, что стоял за мольбертом и загромождал свой дом — у него была усадьба в Отраде — старыми и новыми картинами, скупая все, что ему нравилось, всюду, где возможно. Очень красивый был человек, дородный, высокий, с чудесной бронзовой бородой, полуполяк, полухохол, с повадками большого барина, гордый и изысканно-вежливый, внутренне очень замкнутый, но делавший вид очень открытого человека, особенно с нами: одно время все мы, молодые одесские художники, гурьбой ходили к нему каждое воскресенье года два подряд, и он всегда встречал нас с распростертыми объятиями, держался с нами, при всей разнице наших лет, совсем по-товарищески, без конца говорил о живописи, угощал на славу. Гале было тогда лет тринадцать — четырнадцать, и мы восхищались ею, конечно, только как девочкой: мила, резва, грациозна была она на редкость, личико с русыми локонами вдоль щек, как у ангела, но так кокетлива, что отец однажды сказал нам, когда она вбежала зачем-то к нему в мастерскую, что-то шепнула ему в ухо и тотчас выскочила вон:
— Ой, ой, что за девчонка растет у меня, друзья мои! Боюсь я за нее!
Потом, с грубостью молодости, мы как-то сразу и все до единого, точно сговорившись, бросили ходить к нему, что-то надоело нам в Отраде — верно, его непрестанные разговоры об искусстве и о том, что он наконец открыл еще один замечательный секрет того, как надо писать. Я как раз в ту пору провел две весны в Париже, вообразил себя вторым Мопассаном по части любовных дел и, возвращаясь в Одессу, ходил пошлейшим щеголем: цилиндр, гороховое пальто до колен, кремовые перчатки, полулаковые ботинки с пуговками, удивительная тросточка, а к этому прибавь волнистые усы, тоже под Мопассана, и обращение с женщинами совершенно подлое по безответственности. И вот иду я однажды в чудесный апрельский день по Дерибасовской, перехожу Преображенскую и на углу, возле кофейни Либмана, встречаюсь вдруг с Галей. Помнишь пятиэтажный угловой дом, где была эта кофейня, — на углу Преображенской и Соборной площади, знаменитый тем, что весной, в солнечные дни, он почему-то всегда бывал унизан по карнизам скворцами и их щебетом? Мило и весело было это чрезвычайно. И вот представь себе: весна, всюду множество нарядного, беззаботного и приветливого народа, эти скворцы, сыплющие немолчным щебетом, точно каким-то солнечным дождем, — и Галя. И уже не подросток, не ангел, а удивительно хорошенькая тоненькая девушка во всем новеньком, светло-сером, весеннем. Личико под серой шляпкой наполовину закрыто пепельной вуалькой, и сквозь нее сияют аквамариновые глаза. Ну, конечно, восклицания, расспросы и упреки: как вы все забыли папу, как давно не были у нас! Ах, да, говорю, так давно, что вы успели вырасти. Тотчас купил ей у оборванной девчонки букетик фиалок, она с быстрой благодарной улыбкой глазами тотчас, как полагается у всех женщин, сует его к лицу себе. — Хотите присядем, хотите шоколаду? — С удовольствием. — Подняла вуальку, пьет шоколад, празднично поглядывает и все расспрашивает о Париже, а я все гляжу на нее. — Папа работает с утра до вечера, а вы много работаете или все парижанками увлекаетесь? — Нет, больше не увлекаюсь, работаю и написал несколько порядочных вещиц. Хотите зайти ко мне в мастерскую? Вам можно, вы же дочь художника, и живу я в двух шагах отсюда. — Ужасно обрадовалась: — Конечно, можно! И потом, я никогда не была ни в одной мастерской, кроме папиной! — Опустила вуальку, схватила зонтик, я беру ее под руку, она на ходу попадает мне в ногу и смеется. — Галя, — говорю, — ведь мне можно называть вас Галей? — Быстро и серьезно отвечает: вам можно. — Галя, что с вами сделалось? — А что? — Вы и всегда были прелестны, а теперь прелестны просто на удивление! — Опять попадает в ногу и говорит не то шутя, не то серьезно: — Это еще что, то ли будет! — Ты помнишь темную, узкую лестницу на мою вышку со двора? Тут она вдруг притихла, идет, шурша нижней шелковой юбочкой, и все оглядывается. В мастерскую вошла даже с некоторым благоговением, начала шепотом: ка-ак у вас тут хорошо, таинственно, какой страшно большой диван! и сколько картин вы написали, и все Париж... И стала ходить от картины к картине с тихим восхищением, заставляя себя быть даже не в меру неторопливой, внимательной. Насмотрелась, вздохнула: да, сколько прекрасных вещей вы создали! — Хотите рюмочку портвейна и печений? — Не знаю... — Я взял у ней зонтик, бросил его на диван, взял ее ручку в лайковой белой перчатке: можно поцеловать? — Но я же в перчатке... — Расстегнул перчатку, поцеловал начало маленькой ладони. Опустила вуальку, без выражения смотрит сквозь нее аквамариновыми глазами, тихо говорит: ну, мне пора. — Нет, говорю, сперва посидим немного, я вас еще не рассмотрел хорошенько. Сел и посадил ее к себе на колени, — знаешь эту восхитительную женскую тяжесть даже легеньких? Она как-то загадочно спрашивает: я вам нравлюсь? Посмотрел я на нее на всю, посмотрел на фиалки, которые она приколола к своей новенькой жакетке, и даже засмеялся от умиления: а вам, говорю, вот эти фиалки нравятся? — Я не понимаю. — Что ж тут не понимать? Вот и вы вся такая же, как эти фиалки. — Опустив глаза, смеется: У нас в гимназии такие сравнения барышень с разными цветами называли писарскими. — Пусть так, но как же иначе сказать? — Не знаю... — И слегка болтает висящими нарядными ножками, детские губки полуоткрыты, поблескивают... Поднял вуальку, отклонил головку, поцеловал — еще немного отклонила. Пошел по скользкому шелковому зеленоватому чулку вверх, до застежки на нем, до резинки, отстегнул ее, поцеловал теплое розовое тело начала бедра, потом опять в полуоткрытый ротик — стала чуть-чуть кусать мне губы...
Моряк с усмешкой покачал головой:
— Vieux satyre! 2
— Не говори глупостей, — сказал художник. — Мне все это очень больно вспоминать.
— Ну, хорошо, рассказывай дальше.
— Дальше было то, что я не видал ее целый год. Однажды, тоже весной, пошел наконец в Отраду и был встречен Ганским с такой трогательной радостью, что сгорел от стыда, как по-свински мы его бросили. Очень постарел, в бороде серебрится, но все та же одушевленность в разговорах о живописи. С гордостью стал показывать мне свои новые работы — летят над какими-то голубыми дюнами огромные золотые лебеди — старается, бедняк, не отстать от века. Я вру напропалую: чудесно, чудесно, большой шаг вперед вы сделали! Крепится, но сияет, как мальчик. — Ну, очень рад, очень рад, а теперь завтракать. — А где дочка? — Уехала в город. Вы ее не узнаете! Не девочка, а уже девушка и, главное, совсем, совсем другая: выросла, вытянулась, як та тополя! — Вот не повезло, думаю, я и пошел-то к старику только потому, что ужасно захотелось видеть ее, и вот, как нарочно, она в городе. Позавтракал, расцеловал мягкую, душистую бороду, наобещал быть непременно в следующее воскресенье, вышел — а навстречу мне она. Радостно остановилась: вы? какими судьбами? были у паны? ах, как я рада! — А я еще больше, говорю, папа мне сказал, что вас теперь и узнать нельзя, уже не тополек, а целый тополь, — так оно и есть. — И действительно так: даже как будто и не барышня, а молоденькая женщина. Улыбается и вертит на плече раскрытым зонтиком. Зонтик белый, кружевной, платье и большая шляпа тоже белые, кружевные, волосы сбоку шляпки с прелестнейшим рыжим оттенком, в глазах уже нет прежней наивности, личико удлинилось... — Да, я ростом даже немножко выше вас. — Я только качаю головой: правда, правда... Пройдемся, говорю, к морю. — Пройдемся. — Пошли между садами переулком, вижу, все время чувствует, что, говоря, что попало, я не свожу с нее глаз. Идет, стройно поводя плечами, зонтик закрыла, левой рукой держит кружевную юбку. Вышли на обрыв — подуло свежим ветром. Сады уже одеваются, млеют под солнцем, а море точно северное, низкое, ледяное, заворачивает крутой зеленой волной, все в барашках, вдали тонет в сизой мути, одним словом, Понт Эвксинский. Замолчали, стоим, смотрим и будто чего-то ждем, она, очевидно, думает то же, что и я — как она сидела у меня на коленях год тому назад. Я взял ее за талию и так сильно прижал всю к себе, что она выгнулась, ловлю губы — старается высвободиться, вертит головой, уклоняется и вдруг сдается, дает мне их. И все это молча — ни я, ни она ни звука. Потом вдруг вырвалась и, поправляя шляпку, просто и убежденно говорит:
— Ах, какой вы негодяй. Какой негодяй.
Повернулась и, не оборачиваясь, скоро пошла по переулку.
— Да было у вас тогда в мастерской что-нибудь или нет? — спросил моряк.
— До конца не было. Целовались ужасно, ну и все прочее, но тогда меня жалость взяла: вся раскраснелась, как огонь, вся растрепалась, и вижу, что уже не владеет собой совсем по-детски — и страшно и ужасно хочется этого страшного. Сделал вид, что обиделся: ну не надо, не надо, не хотите, так не надо... Стал нежно целовать ручки, успокоилась...
— Но как же после этого ты целый год не видал ее?
— А черт его знает как. Боялся, что второй раз не пожалею.
— Плохой же ты был Мопассан.
— Может быть. Но погоди, дай уж до конца расскажу. Не видел я ее еще с полгода. Прошло лето, стали все возвращаться с дач, хотя тут-то бы и жить на даче — Эта бессарабская осень нечто божественное по спокойствию однообразных жарких дней, по ясности воздуха, по красоте ровной синевы моря и сухой желтизны кукурузных полей. Вернулся с дачи и я, иду раз опять мимо Либмана — и, представь себе, опять навстречу она. Подходит ко мне как ни в чем не бывало и начинает хохотать, очаровательно кривя рот: «Вот роковое место, опять Либман!»
— Что это вы такая веселая? Страшно рад вас видеть, но что с вами?
— Не знаю. После моря все время ног под собой не чую от удовольствия бегать по городу. Загорела и еще вытянулась — правда?
Смотрю — правда, и, главное, такая веселость и свобода в разговоре, в смехе и во всем обращении, точно замуж вышла. И вдруг говорит:
— У вас еще есть портвейн и печенья?
— Есть.
— Я опять хочу смотреть вашу мастерскую. Можно?
— Господи боже мой! Еще бы!
— Ну, так идем. И быстро, быстро!
На лестнице я ее поймал, она опять выгнулась, опять замотала головой, но без большого сопротивления. Я довел ее до мастерской, целуя в закинутое лицо. В мастерской таинственно зашептала:
— Но послушайте, ведь это же безумие... Я с ума сошла...
А сама уже сдернула соломенную шляпку и бросила ее в кресло. Рыжеватые волосы подняты на макушку и заколоты черепаховым стоячим гребнем, на лбу подвитая челка, лицо в легком ровном загаре, глаза глядят бессмысленно-радостно... Я стал как попало раздевать ее, она поспешно стала помогать мне. Я в одну минуту скинул с нее шелковую белую блузку, и у меня, понимаешь, просто потемнело в глазах при виде ее розоватого тела с загаром на блестящих плечах и млечности приподнятых корсетом грудей с алыми торчащими сосками, потом от того, как она быстро выдернула из упавших юбок одна за другой стройные ножки в золотистых туфельках, в ажурных кремовых чулках, в этих, знаешь, батистовых широких панталонах с разрезом в шагу, как носили в то время. Когда я зверски кинул ее на подушки дивана, глаза у ней почернели и еще больше расширились, губы горячечно раскрылись, — как сейчас все это вижу, страстна она была необыкновенно... Но оставим это. Вот что случилось недели через две, в течение которых она чуть не каждый день бывала у меня. Неожиданно вбегает она однажды ко мне утром и прямо с порога:
— Ты, говорят, на днях в Италию уезжаешь?
— Да. Так что ж с того?
— Почему же ты не сказал мне об этом ни слова? Хотел тайком уехать?
— Бог с тобой. Как раз нынче собирался пойти к вам и сказать.
— При папе? Почему не мне наедине? Нет, ты никуда не поедешь!
Я по-дурацки вспыхнул:
— Нет, поеду.
— Нет, не поедешь.
— А я тебе говорю, что поеду.
— Это твое последнее слово?
— Последнее. Но пойми, что я вернусь через какой-нибудь месяц, много через полтора. И вообще, послушай, Галя...
— Я вам не Галя. Я вас теперь поняла — все, все поняла! И если бы вы сейчас стали клясться мне, что вы никуда и никогда вовеки не поедете, мне теперь все равно. Дело уже не в том!
И, распахнув дверь, с размаху хлопнула ею и зачастила каблучками вниз по лестнице. Я хотел кинуться за ней, но удержался: нет, пусть придет в себя, вечером отправлюсь в Отраду, скажу, что не хочу огорчать ее, в Италию не еду, и мы помиримся. Но часов в пять вдруг входит ко мне с дикими глазами художник Синани:
— Ты знаешь — у Ганского дочь отравилась! Насмерть! Чем-то, черт его знает, редким, молниеносным, стащила что-то у отца — помнишь, этот старый идиот показывал нам целый шкапчик с ядами, воображая себя Леонардо да Винчи. Вот сумасшедший народ эти проклятые поляки и польки! Что с ней вдруг случилось — непостижимо.
— Я хотел застрелиться, — тихо сказал художник, помолчав и набивая трубку. — Чуть с ума не сошел...

Литература

0

125

Чудо-мельница • Венгерская народная сказка

Литература

Было это там, где и не было, за морем аккурат да ещё три шага назад, где поросёнок - хвост закорючкой землю рыть своих братцев учит... Жил в тех краях один бедняк. А детишек у него было, что дырочек в сите, даже на одного поболе.

Детей-то у него хватало, а вот как их вырастить? Только и было имущества у бедняка, что два вола с горошинку: малюсенькие - от земли не видно.

И так и эдак ломали голову бедняк с женой. Что делать, как детей прокормить?

С горькой думой и спать ложились, с нею и подымались чуть свет. Кажется, всё испробовали, испытали, а только ни в чём не было им счастья-удачи. Э-эх, так оно ведётся на свете: у бедняка и счастье бедняцкое.

Однажды бедняк говорит жене:

- Вот что, жена, пойду-ка я с этими волами-малютками в лес, хотя бы хворосту соберу. Как знать, может, и хорошее что-то случится.

Запряг он бессловесных помощников в тележку под стать им и отправился в лес.

Ходит бедняк по лесу, ветки сухие подбирает, на тележку складывает. Видит - на красивой лужайке нарядные мальчик и девочка бегают, играют.

Подошёл он к детям, заговорил с ними. Оказалось, девочка - дочь короля Восточной страны, а мальчик - сын короля Западной страны. Надобно вам сказать, что в тех местах как раз и были такие страны: в одной стране солнце всходило, в другой заходило, а по той лужайке проходила между ними граница.

Стояли они на лужайке втроём, беседовали, и тут увидели дети волов-малюток; особенно мальчику приглянулись крошки-волы, стал он просить бедняка - отдайте, мол,- до тех пор уговаривал, пока тот согласья не дал.

Очень не хотелось бедняку с последним своим добром расставаться, но мальчик уж больно просил да ещё посулил, что отец вознаградит его щедро. Согласиться бедняк согласился, а у самого на сердце кошки скребут. Понял это мальчонка и говорит:

- Вы, дяденька, не убивайтесь, что я ваших волов сейчас уведу. Ступайте завтра прямо к моему батюшке, он вас не обидит.

Ну что ж, погнал королевич волов-малюток во дворец свой, а бедняк запрягся в тележку с хворостом, на себе домой поволок, измучился, пока дотащил.

О-хо-хо, уж дома ему досталось! Бедная жена с горя волосы на себе рвёт, плачет, мужа клянёт: малютки-волы были единственным их достоянием, а муж, как последний дурак, не подумал о собственных детях и этого их лишил! Ничегошеньки у них теперь не осталось, впору всем семейством побираться идти.

Уговаривал бедняк жену, успокаивал: мол, в хорошее место волы попали, воздадут ему за них сторицею, может, с этих пор вся жизнь по-другому пойдёт. А жена на него и не смотрит, знай воет да причитает. Не стало у бедняка мочи слушать её причитанья, на ночь глядя отправился дворец короля закатной страны искать.

И ведь как ему повезло: совсем недалеко тот дворец оказался, одну только ночь и шёл - к утру на место прибыл.

Заходит бедняк на дворцовый двор, а там королевич с волами-малютками забавляется, пахарям подражает - вроде бы по борозде идёт, покрикивает.

Увидел мальчик бедняка, обрадовался, подбежал, за руку во дворец повёл.

- Хорошо, что пришли, дядечка, уж я все про вас батюшке доложил. А вам вот что скажу: ничего у короля-батюшки не берите - просите одну только маленькую чудо-мельничку.

Вошёл бедняк к королю: так, мол, и так, тех малюток-волов я хозяин.

- Ну, добрый человек, проси у меня что хочешь,- говорит король,- очень уж угодил ты моему сыну любимому.

Смотрит бедняк - на столе мельничка стоит. Маленькая совсем. Игрушечная.

«Эх,- думает бедняк,- хорошую же цену я за своих волов получу! Видно, королевич-малолеток, себе игрушку получивши, и меня вздумал игрушкою одарить. Что же, быть по сему, не хочу мальчика доброго огорчать».

- Ваше величество,- говорит бедняк королю,- мои волы маленькие совсем, большого подарка и не заслуживают. Довольно будет с меня этой вот мельнички.

Видели бы вы, как король побледнел, даже в лице переменился!

- Да ты не стесняйся, проси у меня чего хочешь,- говорит он бедняку, заикаясь,- все получишь, что унести сможешь. Только эту мельничку не проси.

«Э, а мельничка-то, видать, не игрушка,- думает бедняк,- ежели королю с ней расстаться - нож острый!»

А вслух говорит почтительно:

- Да неужто, великий король, я за двух моих замухрышек богатый подарок возьму! Нет, ничего мне не надо, ваше величество, кроме этой маленькой мельнички, - пусть и мои дети игрушкой потешатся.

Очень любил король своего сына единственного, из-за него и бедняка не захотел огорчить - отдал ему мельничку.

Бедняк уже в дверях, а король кричит ему вслед:

- Слышишь, бедняк, тебе говорю: ежели, подумавши, поймёшь, что продешевил, приноси мельничку назад, дам я тебе кое-что получше!

Во дворе королевич говорит бедняку:

- Хорошо вы сделали, дядечка, что мельничку взяли, ничего другого не взяли взамен.

- Ох, право, не знаю, маленький королевич,- не выдержал тут бедняк.- Прямо душа не на месте. Ну, как я жене на глаза покажусь? Уже вчера за то, что без волов домой воротился, она меня целый день поедом ела. Что ж теперь будет, когда заместо волов с игрушкой явлюсь?

- Не тужите, дядечка, смело домой ступайте. Знаю я, что говорю. Дома поставьте мельничку на стол и скажите: «Намели мне, чудо-мельничка, золотых монет да снеди всякой, жареного-пареного!» Увидите, она исполнит любое ваше желание, всего вам намелет, сколько потребуется. А потом ей скажите: «Достаточно, чудо-мельничка!» Она тотчас и остановится.

Обрадовался бедняк, поблагодарил королевича, мельничку под мышку и чуть не бегом домой припустился.

Бежит он, бежит по дороге, вдруг видит: навстречу ему что-то чёрное движется - туча не туча, а полнеба закрыто. Остановился бедняк, думает: что бы это такое было? А чёрная туча совсем уже близко. И чем же она оказалась, угадайте? Огромной-преогромной шляпой!

Едва разглядел бедняк человека под шляпой. Идет человек, ноги у него заплетаются, ослабел совсем, будто муха осенняя.

А у бедняка-то на душе радость, подходит он ближе, спрашивает шутливо:

- Эй, земляк, не тесна ли шляпа?

- Чем шутки шутить,- человек отвечает,- лучше бы хлеба кусочек подали. Три дня крошки во рту не было.

- Да я бы с радостью,- говорит бедняк,- только нет у меня ничего.

Вывернул карманы, показывает: пусто.

И тут его осенило: а чудо-мельничка на что? Вот сейчас и испытаем, правду ли королевич сказал? Поставил бедняк мельничку на землю, говорит тихонько:

- Ну-ка, чудо-мельничка, намели мне яств всяких, да не скупись!

Он и договорить не успел, а мельничка уже за работу принялась, колесики все закрутились, посыпались из неё дорогие кушанья, каких и король не едал. В один миг столько всего накрутила-навертела, что на целую деревню хватило бы. Бедняк испугался даже, закричал:

- Довольно, чудо-мельничка, остановись!

Сели путники на травку, пьют, едят досыта. Развеселились оба, песни петь стали, плясать, потом опять на травке растянулись, беседу завели. Новый знакомец говорит бедняку:

- Да, землячок, славная у вас мельничка, но и моя шляпа ей не уступит. Давайте меняться.

- Э, землячок, я пока что в здравом уме,- отвечает бедняк,- моя-то чудо-мельничка всех моих домочадцев прокормит до скончания века и после того ещё денька два. А шляпа вашей милости разве что для чучела сгодится.

- Ой ли! - засмеялся тот.- Ну так глядите в оба, коли до сих пор чуда не видели.

Снял он с головы шляпу и говорит:

- Шляпа, стреляй!

Ох, и жалко, скажу я вам, что на той поляне вас не было. Потому как такой пальбы и вы не слыхивали. Пули, картечь, ядра пушечные так и посыпались. Бах, ба-бах, тарабах! - палит шляпа напропалую. Не знаю, когда бы стрельба кончилась, не скажи шляпе хозяин её: «Довольно уж, шляпа, довольно!»

- Ну-ну,- говорит бедняк,- выходит, и твоя шляпа не проста. А все же мне она ни к чему. Врагов-то нет у меня, а семейство моё она не накормит.

Да только хозяин шляпы не отставал, так и эдак бедняка уламывал, улещивал, всякие выгоды сулил, совсем голову задурил - уговорил наконец.

Простились они, каждый в свою сторону пошёл - незнакомец с мельничкой чуть не вскачь припустил, мигом скрылся в лесу, а бедняк двух шагов не сделал и за голову схватился: «Что ж это я натворил, бестолковый, видать, бес попутал, а господь допустил...»

Невесело идет домой бедняк, еле ноги волочит, на палку опирается - да, чтоб не забыть: эту палку незнакомец на поляне оставил, очень уж спешил мельничку унести. Бедняк палку взял: вдруг нападет кто, подумал, хоть будет чем отбиваться.

Идет бедняк, горюет, чем к дому ближе, тем на душе тяжелей. А палка его вдруг спрашивает:

- О чем печалишься, хозяин мой?

Бедняк остолбенел, глаза вытаращил: ну и чудеса, палка заговорила!

А палка опять:

- О чем печалишься, хозяин мой?

- О том, что лишил меня господь разума,- отвечает бедняк,- а ещё о мельничке, которой по своей же дурости лишился.

Не успел он договорить, палка из руки его вывернулась и в траве исчезла, только шорох прошёл. Оторопел бедняк, глянул ей вслед, а палка уж тут как тут и чудо-мельничку за собой тащит!

Что я вам скажу? Позабыл с той поры бедняк про горе-печаль, и дома и в деревне его почитали: всех накормил он со своей чудо-мельничкой, и своих и чужих, а сам так разбогател, что на шести волах пахал, собаке и той не корку черствую, а калач бросал.

Время шло своим чередом. Как-то под вечер стоит бедняк (это он-то бедняк!) у ворот своих и видит, бредут по улице трое - вроде бы господского вида мужчина с женою и мальчиком. Пригляделся бедняк, и что же? Ведь это король Западной страны с семейством пешком идёт! Выбежал бедняк им навстречу, поклонился почтительно да и спрашивает:

- Куда ж это вы, ваше величество, пешим ходом идти изволите?

- Эх, бедняк,- отвечает ему король,- горе у нас великое. Северный король отобрал у меня моё королевство, из дворца прогнал. Идём вот куда глаза глядят.

- Ну, господин король,- говорит бедняк,- шибко не убивайтесь, помогу я вам в вашем несчастье, а покуда не побрезгуйте, извольте в дом мой зайти, отдохните с дороги.

На славу угостил бывший бедняк короля, и жену его, и сына малого - каких только яств на столе не было, гости всё подряд уплетали, ещё и пальчики облизывали.

А когда улеглись усталые путники, нахлобучил бедняк на голову волшебную шляпу, взял в руки палку и отправился в путь-дорогу - войско северного короля искать.

Да уж что и искать, когда вот оно! Северный король привел в Западную страну несметные полчища, все заполонили чёрные воины, яблоку негде упасть.

Взошёл тогда бедняк на высокую гору, снял шляпу, повернул её в сторону чужеземного войска и приказал:

- Шляпа, стреляй!

Ещё и палку на подмогу послал.

- Колоти их,- сказал,- прямо по головам, ведь эдаким дурням жадным голова так и так без надобности.

Немного времени прошло, ни одной вражьей души не осталось, некому и весть доставить северному королю.

Вернулся бедняк домой, говорит королю: так и так, можете в свой дворец отправляться. Король сперва не хотел ему верить, даже собственным глазам не поверил, когда увидел поле сражения и ни единого живого врага не обнаружил. Выкупил он у бывшего бедняка шляпу и палку, гору золота-серебра за них отвалил, на шести волах из казны возили, за неделю только управились.

А королевич подрос тем временем и на дочке восточного короля женился.

Свадьба была богатая, за столом всем местечко досталось, а бывший бедняк там чардаш отплясывал, да не по-вашему, а как у них в деревне танцуют.

Может, ещё и нынче пляшет, если не притомился. Завтра, может быть, и к вам в гости нагрянет.

0

126

Про лесного хозяина, бондаря и хромого волка
Польская сказка. Перевод М. Абкиной

Литература

Жил когда-то в одной деревне бондарь. Человек он был работящий, только скряга — хоть плачь кровавыми слезами, гроша не выпросишь. Денег он накопил полный сундук, а сам знай с утра до вечера доски строгает, бадьи, кадки, ушаты ладит.

Был этот бондарь неказист. Оттого, что он постоянно гнулся над работой, вырос у него на спине горб. Глаза в разные стороны косили, под носом вечно капля висела. Одет он был — ну, точь-в-точь пугало огородное. А ведь мог купить себе не один, а две дюжины кафтанов. Да, что поделаешь, коли не стыдился он оборванцем ходить лишь бы не потратить ни гроша из тех денег, что лежали у него в кованом сундуке! А по ночам, когда добрые люди спят после дневных трудов крепким сном, нет-нет да и завесит он окошко одеялом, сядет на край заветного сундука и все считает да пересчитывает свои денежки.

Однажды чуть свет отправился он в лес за ивовыми прутьями, из которых ободья на бочки делают. Забрался в ивняк, в самую гущу, нарезал изрядную охапку гибких прутьев и собрался было идти домой, как вдруг слышит: неподалеку трубит кто-то в рог, словно сигнал подает или зорю играет. И звук чудной какой-то: по всему лесу разносится, на тысячу голосов дробится и где-то в чаще пропадает.

Вдруг стало тихо, а потом весь лес загудел от топота, будто несется во всю прыть огромное стадо! И видит бондарь, что окружает его большущая волчья стая. Куда ни глянь, со всех сторон огромные волки. Языки вывесили, как тряпки, клыки оскалили, и клыки эти длинней, чем зубья у бороны. Перепугался бондарь насмерть. А бежать некуда. Не долго думая, полез он на ближайший дуб, укрылся в ветвях, уцепился за сук потолще и ждет, что будет.

Набежали со всех сторон волки, уселись в кружок на поляне. Дышат тяжело — бока ходуном ходят, а глаза горят, как угли. После всех приплелся хромой на заднюю лапу волк-одиночка. Сел он, и тут из чащи выходит бородатый карлик: в одной руке посох, в другой — рог охотничий. Подошел карлик к волчьей стае, пересчитал, как пастух овец, все ли здесь, и говорит:

— Созвал я вас, как созываю каждый день, чтобы распорядиться, кому и что сегодня делать. Ты, Косой, беги в ту сторону, где солнце заходит, и растерзай кабана, что с ночи у мужика картофельное поле разоряет. Ты, Лохматый, придуши бедняжку косулю, которая лежит под папоротниками в буковом лесу: когда она ела клевер, ее змея ужалила. Суровость моя вам, ведома, но зачем же зверю напрасные муки?.. Тебе, Юнец, надо бежать в Лаврентьеву рощу, там в кустах подстреленный заяц забился. Жирный он, отъелся на молодом овсе, так что будет у тебя вкусный обед. Тебе, Хитрец, я дам задание потруднее. Подкрадись-ка ты к конюшне лесника и загрызи его собаку, чтоб не натравливал он ее на меня, когда я по лесу хожу.

Каждый волк, которого карлик называл, по его слову вскакивал и бежал в поле или в лесную чащу. Напоследок карлик сказал хромому волку:

— А ты, старик, сегодня никуда не пойдешь. Оставайся ты тут на поляне и съешь скрягу бондаря — вон он сидит между ветвей на том дубе. Людям от него радости мало, чего ему зря белый свет застить.

Сказал так карлик, надвинул на глаза красную шапку, похожую на гриб-мухомор, и пропал, словно сквозь землю провалился.

Услышал бондарь слова карлика — затрясся будто осиновый лист, зубами залязгал от страха, руки-ноги у него ослабели, и свалился он вниз, как воронье гнездо. Видит — летит прямехонько в разинутую волчью пасть. Так и угодил бы в нее, да по счастливой случайности зацепился за нижнюю ветку и повис «Ну, — думает, — спасся».

Вскарабкался кое-как на ветку, сидит, но спасению не радуется.
«Ну, час просижу здесь, ну, два, — думает. — А потом сил недостанет держаться, упаду, и разнесет тогда волк по лесу мои косточки».
Однако за сук цепляется, держится, а зубы дробь выбивают от страха.
Время идет, полдень миновал, вот уж сумерки скоро. Следит сверху бондарь за волком, волк на него снизу поглядывает. И оба про одно и то же думают: кто кого на измор возьмет, кто кого пересидит.
Наконец волку надоело ждать. Поднялся он и говорит:

— Что, неохота тебе помирать, старый скупердяй? Ну да ничего, дай срок, все равно ты от меня не уйдешь.

Вильнул хвостом, завыл, чтоб напоследок бондаря пугнуть, и убежал.
Еще добрый час сидел бондарь на дубе, а, может, и дольше: все боялся, как бы серый не вернулся. Но того и след простыл. Наконец слез бондарь с дуба, бухнулся на вереск и помчался что есть духу полем напрямик к своей развалюхе. Очень боялся он, что волк подстерегает его где-нибудь по пути, но все обошлось. Видно, решил волк обождать, когда он снова в лес за прутьями пойдет. Ему же без прутьев никак!

Прошла неделя, прошла другая. Наделал бондарь бочек, погрузил их на телегу и повез в город на ярмарку продавать. А дорога-то через лес! Вспомнил тут бондарь о волке, от страха у него мороз по коже побежал.
Говорит он своему подручному:

— Что-то меня в сон клонит. Залезу-ка я в бочку да вздремну. До города путь неблизкий. Глядишь, время скоротаю.

Спрятался бондарь в самую большую бочку. А возчик, парнишка, что у него работал за хлеб и похлебку, закрыл бочку крышкой, хлестнул лошадь — и в путь.

И только это он въезжает в лес, как из-за кустов выходит седенькая такая старушка и давай паренька упрашивать:

— Подвези меня, сынок, пусти на телегу. Стара я стала, ноженька болит, а до города далеко, я и к полуночи туда не добреду.

Стал парнишка отговариваться. Мол, места нет в телеге, лошаденке-де и так тяжело. А старуха все просит да просит. Сжалился он над ней.
— Так и быть, — говорит, — полезай. Но на бочках сидеть не годится. Задремлешь — свалишься. Есть тут у нас одна большая винная бочка, что колодец. Мой хозяин там спит, ступай и ты туда. Места хватит, и вдвоем оно веселее.

— Вот спасибо! — обрадовалась старушка. Забралась на телегу и залезла в бочку, да так проворно, словно лет тридцать с плеч сбросила.
Закрыл парнишка бочку, взмахнул кнутом и поехал дальше.

Добрался до города, до рогатки, остановил лошадь и пошел седоков своих будить. Не везти же их по городу в бочке, как селедку или огурцы!
Только снял он крышку, а оттуда прыг на дорогу хромой волк! Перемахнул через канаву, юркнул в кусты и пропал в лесной чаще.
Заглянул парнишка в бочку и видит — от бондаря и следа не осталось, будто он сквозь дно провалился. Тут только смекнул парень, кого он хозяину в попутчики определил.

Недолго он горевал — известное дело, молодость! Стегнул лошаденку, поехал на ярмарку, продал бочки, и вернулся с туго набитой мошной.
Не было у бондаря наследников — вот подручному и досталось все, что было в доме. Человек он был хороший, отзывчивый, добрый, так что люди о прежнем бондаре не жалели.

0

127

МЫР

    Я говорил себе, что я вижу мир. Но весь мир недоступен моему  взгляду,  и  я  видел только части мира.  И  все,  что я видел, я называл частями мира. И я наблюдал свойства этих частей, и, наблюдая свойства частей, я делал науку. Я понимал,что есть умные свойства частей и есть не умные свойства в  тех же частях. Я делил их и давал им имена. И в
зависимости  от их свойств, части мира были умные и не умные.
    И были такие части мира,  которые  могли думать. И эти части смотрели на другие части и на меня.  И все  части были похожи друг на друга, и я был похож на них.
    Я говорил: части гром.
    Части говорили: пук времени.
    Я говорил: Я тоже часть трех поворотов.
    Части отвечали: Мы же маленькие точки.
    И вдруг я перестал видеть их, а потом  и другие части. И я испугался, что рухнет мир.
    Но тут я понял, что я не вижу частей  по отдельности, а вижу все зараз. Сначала я думал, что это НИЧТО. Но потом понял, что  это мир, а то, что я видел раньше, был не мир.
    И я всегда знал,  что такое мир, но, что я видел раньше, я не знаю и сейчас.
    И когда части пропали, то их умные свойства  перестали  быть  умными,  и их неумные свойства перестали быть неумными. И весь мир перестал быть умным и неумным.
    Но только я понял, что я вижу мир, как я перестал его видеть. Я испугался, думая, что мир рухнул. Но пока я так думал, я понял, что если бы рухнул  мир, то я бы так уже не  думал.  И  я  смотрел,  ища мир, но не находил его.
    А потом и смотреть стало некуда.
    Тогда  я  понял,  что,  покуда было куда смотреть,  -  вокруг меня был мир.  А теперь его нет. Есть только я.
    А потом я понял, что я и есть мир.
    Но мир - это не я.
    Хотя в то же время я мир.
    А мир не я.
    А я мир.
    А мир не я.
    А я мир.
    А мир не я.
    А я мир.
    И больше я ничего не думал.

                                                           Даниил Хармс, 1930

Литература

0

128

Литература

- Значит, решился всё- таки? Тогда ступай за мной. Да, забыла совсем, крестик на всякий случай сними. Оно, конечно, ни чего страшного, но рисковать не стоит, там силы древние, постарше будут, чем твоё христианство. Вон, на колышек у калитки повесь, на обратном пути заберёшь.

- Так мне потом надеть-то его обратно и носить можно?- спросил Мотька, стягивая с шеи через голову шёлковую нить с крестиком.

- Конечно,- усмехнулась старуха. Ничего в том такого нет. И не пугайся там, в обиду не дам, просто делай, что скажу, и всё хорошо будет. Иди след в след, а то снега в лесу ещё много, он сейчас рыхлый, провалишься, ноги промочишь.

Мотька кивнул, и они отправились вглубь леса.
Почти полная луна светила ярко, было видно всё, как днём. Марфа остановилась в середине поляны, которую кольцом окружали берёзы, зачем – то разгребла снег на невысокой и очень пушистой сосёнке, как сначала подумал Мотя, но на самом деле это оказалась вовсе не маленькое деревце, а хорошо сложенное кострище, и развела огонь. Разожгла его совсем необычно, прикоснувшись концом своего батога к сложенным веткам, чем сильно удивила мальчика. Потом она раскинула руки в стороны и громко по-волчьи завыла на луну.

Из леса к костру, на этот призыв, начали собираться разные звери.
Первыми пришли волки, потом лисы, рыси, белки, зайцы и другие обитатели леса, последними подошла пара медведей. Все они встали живым кольцом по краю поляны. Мотя поднял глаза. На ветках сидели разные птицы.

- Странно, совы с синицами рядом (ночь на дворе, синицы вообще спать должны), лоси бок о бок с волками, и никто никого не трогает,- подумал мальчик.

- Я привела своего ученика,- громко крикнула Марфа, - он будет одним из нас.

Матвей перевёл взгляд на неё и открыл рот от удивления.
Рядом стояла женщина, по возрасту моложе его матери, с непокрытой головой, чёрные длинные волосы развевались, как на ветру, хотя ветра вовсе не было. В руке у неё вместо батожка, на который опиралась старуха при ходьбе, был красивый резной посох.

- Слишком молод, слишком молод,- послышалось со всех сторон, будто листья на деревьях зашуршали или ветер по сухой траве, но Мотька ясно разобрал слова.
- Это не беда, силы много, справиться с нашим даром сможет, - громко произнесла женщина.
- Не выживет, не справится, слишком мал, не выживет, - снова раздалось вокруг. - Принимаешь ли на себя ответственность?
- Ответственность на мне, принимаю! - твёрдо произнесла Марфа.
Звери качали головами и переглядывались, будто советовались.
- Пусть сам скажет. Нужна ли ему сила? Берёт ли он её?- снова зашелестело вокруг.
- Теперь, если решился, говори, иначе не жить нам - разорвут, домой не воротимся,- шепнула Матвею Марфа, и поставила его перед собой.
- Беру! – тихо ответил мальчик.
- Громче,- шепнула женщина. Ещё два раза громко скажи.
- Беру, - дважды выкрикнул Мотька.
- Да будет так!- отозвались голоса.
- Да будет так!- словно эхом откликнулась Марфа.- Призываю вас, мать – земля, отец – огонь, брат – ветер, сестра – вода! Поделитесь знаниями, теперь он один из нас!

Она надрезала острым выступающим шипом на посохе свою руку и мазнула тёплой липкой кровью Мотькин лоб, потом стукнула тем посохом по земле.
После того, как это произошло, со всех сторон к ногам Матвея поползли по снегу тонкие переливающиеся нити. Казалось, вся поляна превратилась в сияющий ковёр, а он был в самой середине. Нити больно впились в ступни ног и подняли мальчика над землёй. С неба опускались такие же и впивались в голову, руки, лицо. Казалось, что они лезут отовсюду, из деревьев, из костра, из каждой снежинки в лесу. От невыносимой боли Мотька закричал и потерял сознание.

Когда очнулся, было уже светло, он лежал на сундуке в избе Марфы.

Из книги "Сказы", Лана Лэнц

0

129

Медвежьи сказки • Ленивая Строптивая Сирим

Литература

Жили-были ворон Кутх и жена его Мити. Были у них сыновья Эмемкут и Сисильхан. Были у них дочери Синаневт и Сирим. Брат Эмемкут и сестра Синаневт были работящими, старательными, всё у них ладилось. А Сисильхан и Сирим любили пожирней поесть да подольше поспать, а работать не любили. Сестра Сирим хоть работать не любила, замуж хотела, да никто её не брал.
Однажды с утра Эмемкут с сестрой Синаневт сели за работу. Эмемкут говорит:
— Я буду делать стрелы, а ты вышивай. Прилежно вышивай, на меня не смотри. Если посмотришь, стрела у меня сломается.

Начали работать. Синаневт не смотрит на Эмем-кута. Хорошо идёт у них работа. Но вот Синаневт не выдержала и искоса глянула на брата. Стрела у него тут же сломалась. Эмемкут рассердился:
— Из-за тебя я сломал стрелу! Уходи в лес, чтобы я тебя не видел!
ᅠᅠ
Заплакала Синаневт, ушла в лес. Подошла к озеру, села на бугорок, плачет. А села она, оказывается, на землянку, где жили медведи. Дома были две сестры-медведицы. Младшая говорит:
— Кажется, дождь пошёл.
Это она слёзы Синаневт за дождь приняла. Старшая ей говорит:
— Занеси скорей постели в дом, а то намокнут.
Младшая вышла, посмотрела, вернулась. Говорит старшей медведице:
— Это не дождь, это девушка плачет.
— Пусть войдёт,— говорит старшая.
Синаневт вошла. Девушки-медведицы шепчутся:
— Давай испытаем, какая у неё душа, добрая или злая.
Они загасили очаг, так загасили, что он сильно задымил. В землянке дыму полно, дым глаза ест. Синаневт тихо сидит, ни слова не говорит. Девушки-медведицы шепчутся:
— Нет, она не злая.
— Она терпеливая!
Потом одна из них говорит:
— Сейчас мы тебя, милая девушка, угостим.
Другая принесла на ракушечке комочек жирку с полноготка и боковинку рыбьего малька. Синаневт опять ничего не сказала. Медведица, которая принесла еду, говорит:
— Закрой глаза, начинай есть.
Синаневт закрыла глаза, хотела взять комочек жирку — рука по локоть в жир погрузилась! Опять Синаневт ничего не сказала. Поела. Сестры говорят:
— Эта девушка добродушная. Теперь испытаем, работящая ли она.
Они дали ей починить торбаса (высокие сапоги из шкур). Синаневт хорошо починила. Сестры и не видели никогда такой чистой работы. Так пришито — швов не видно! Они взяли торбаса и говорят:
— Синаневт и добродушная, и работящая.
Свечерело. Сестры говорят девушке:
— Сейчас вернутся с охоты наши братья-медведи. Мы тебя спрячем.
Спрятали они девушку. Тут и медведи пришли. Понюхали воздух и говорят:
— Человеком пахнет!
Сестры отвечают:
— Мы ягоды в лесу собирали, к пепелищу, где был костёр, подходили, вот от нас человеком и пахнет.
Медведи поели, спать ложатся. Сестры говорят младшему брату:
— Ты сегодня ляг с краю.
Он лёг с краю. Когда все медведи заснули, сестры говорят девушке Синаневт:
— Вставай, подруга, беги домой!
Синаневт побежала. Сестры разбудили младшего медведя, который спал с краю, и говорят:
— Догоняй невесту! Вон побежала!
Медведь погнался за девушкой, догнал её, толкнул мордой, девушка упала, медведь стал её обнюхивать. Синаневт молчит. Хоть и страшно ей, а молчит.
И тут медведь обернулся прекрасным парнем, молодым охотником, статным и сильным. Он сказал:
— Ты мне понравилась. Я женюсь на тебе. Завтра утром пойдём к тебе, хочу познакомиться с твоими родными.

Назавтра Синаневт и молодой охотник пришли к Эмемкуту. С собой они принесли много еды — мяса, жиру, ягод, сладких кореньев. Сисильхан увидел всё это, пришёл в свой чум и говорит сестре Сирим:
— Наша Синаневт замуж вышла. Её муж — удалой охотник. А тебя, лентяйку, никто замуж не берёт. Пойди к сестре, узнай, как она мужа нашла,— может быть, и тебе повезёт, может быть, и у тебя так же получится.

Сирим пошла к сестре, а сама сопливая, чумазая, одежда на ней рваная.
— Расскажи, сестра, как ты замуж вышла. Я тоже хочу.
— Я расскажу,— говорит Синаневт,— но что пользы от моего рассказа! Ты ведь испытаний в доме жениха не выдержишь, ты ведь даже дыма едкого не вытерпишь.
— Нет, я всё вытерплю,— говорит Сирим,— только бы муж мне достался такой же хороший, как тебе,— удалой охотник.
Синаневт рассказала всё, что с ней было. Сирим на другое утро говорит брату Сисильхану:
— Давай поработаем. Ты делай стрелы, а я буду штопать.
Сисильхан взял дерево, начал делать стрелы. Сирим взяла его штаны, штопает. Лень ей работать. Немного поштопала, да и глянула на брата. У того стрела сломалась. Он закричал:
— Из-за тебя я сломал стрелу! Уходи в лес, уходи, чтобы я тебя не видел!
Сирим побежала в лес. Пришла к озеру, отыскала землянку, где жили медведи. Села, заплакала. Медведица вышла, пригласила войти. Сирим вошла и говорит:
— Что у вас есть повкусней? Угощайте меня! Да поскорее, очень уж есть охота!
Старшая медведица говорит младшей:
— Сначала испытаем её, посмотрим, какая у неё душа.
Они загасили очаг, и дым от него пошёл такой, что не продохнуть. Глаза ест, нет сил терпеть. Сирим закричала:
— Что вы наделали! Дыму напустили! Ничего делать не умеете! Лучше бы поесть поскорей принесли!
Старшая медведица тихо говорит младшей сестре:
— Нет, душа у неё не добрая. Злая душа!
Младшая девушка-медведица говорит гостье:
— Сейчас мы тебя угостим.
Старшая принесла на ракушечке комочек жирку с полноготка и боковинку рыбьего малька. Сирим посмотрела да как закричит:
— Что вы мне принесли?! Такую каплю! Да кто ж насытится такой едой?
Старшая медведица говорит:
— Ты, девушка, не сердись, закрой глаза и ешь.
Сирим кричит:
— Не буду закрывать глаза! Кто это ест с закрытыми глазами?
Младшая медведица говорит:
— Ты всё-таки закрой глаза, закрой, не противься. Хорошо будет.
Сирим закрыла глаза, хотела взять комочек жирку — рука по локоть в жир погрузилась! Сирим закричала:
— Что это вы меня обманываете, смеётесь надо мной! Я не для того к вам пришла!
Медведицы между собой шепчутся:
— Ну и ворчливая девица к нам пришла! Ну и бранчливая! Эта девица злого нрава.

Сирим тем временем миску жиру уплела и с юколой (вяленая рыба) управилась. Та боковинка рыбьего малька стала вкусной юколой. Сирим всё съела до крошки и говорит:
— Я не наелась. Нет ли у вас мяса? Дайте мяса!
Дали ей мяса. И мясо всё съела. Живот погладила и говорит:
— Теперь дайте чаю.
Медведицы между собой шепчутся:
— Ну и ненасытная к нам пришла! Испытаем-ка сё, работящая ли она. Принесли торбаса.
— На, почини.
Сирим все жилки торбасов срезала да съела. Торбаса бросила. Легла. Медведицы говорят:
— Она строптивая и ленивая.
Свечерело. Сестры говорят:
— Сейчас вернутся с охоты наши братья-медведи. Тебя надо спрятать.
Они спрятали гостью. Тут и медведи в дом ввалились. Понюхали воздух и говорят:
— Человеком пахнет!
Сестры отвечают:
— Сами бродите по лесу, где люди ходят. Это от вас самих человеком пахнет.
Медведи поели, спать ложатся. Сестры говорят одному медведю:
— Ты не ложись в середину, как любишь. Ляг сегодня с краю.
Медведь лёг с краю. Когда все медведи заснули, сестры разбудили Сирим и говорят:
— Вставай, беги домой!
Сирим побежала. Сестры разбудили крайнего медведя и говорят:
— Догоняй невесту! Вон побежала!
Медведь погнался за девушкой, догнал её, толкнул мордой, девушка упала, медведь стал её обнюхивать, а она как заорёт:
— Ой, помогите! Ой, меня медведь убивает!
Да так кричит — на весь лес слышно. Медведь повернул назад, побежал домой. Дома сестры спрашивают:
— Что, брат, не захотел на ней жениться? Правильно сделал! Она строптивая и ленивая.
Сирим пришла домой. Брат Сисильхан встретил её и спрашивает:
— Не нашла, значит, себе мужа? Сирим отвечает:
— Чем расспрашивать, лучше поесть приготовь. Толкуши (кушанье, приготовленное из рыбы, ягод и жира. Распространено у народов Севера) сделай. Меня сейчас медведь до смерти напугал. Я со страху готова целое корытце толкуши съесть.
Сисильхан приготовил толкушу. Сирим съела целое корытце.
Больше не было у Сирим случая замуж выйти.

Источники: • Северные (Ительменские) сказки

0

130

«Лён» • Г. Х. Андерсен

Литература

Лен цвел чудесными голубенькими цветочками, мягкими и нежными, как крылья мотыльков, даже еще нежнее! Солнце ласкало его, дождь поливал, и льну это было так же полезно и приятно, как маленьким детям, когда мать сначала умоет их, а потом поцелует, дети от этого хорошеют, хорошел и лен.

— Все говорят, что я уродился на славу! — сказал лен. — Говорят, что я еще вытянусь, и потом из меня выйдет отличный кусок холста! Ах, какой я счастливый! Право, я счастливее всех! Это так приятно, что и я пригожусь на что-нибудь! Солнышко меня веселит и оживляет, дождичек питает и освежает! Ах, я так счастлив, так счастлив! Я счастливее всех!

— Да, да, да! — сказали колья изгороди. — Ты еще не знаешь света, а мы так вот знаем, — вишь, какие мы сучковатые!

И они жалобно заскрипели:

Оглянуться не успеешь,

Как уж песенке конец!

— Вовсе не конец! — сказал лен, — И завтра опять будет греть солнышко, опять пойдет дождик! Я чувствую, что расту и цвету! Я счастливее всех на свете!

Но вот раз явились люди, схватили лен за макушку и вырвали с корнем. Больно было! Потом его положили в воду, словно собирались утопить, а после того держали над огнем, будто хотели изжарить. Ужас что такое!

— Не вечно же нам жить в свое удовольствие! — сказал лен. — Приходится и потерпеть. Зато поумнеешь!

Но льну приходилось уж очень плохо. Чего-чего только с ним не делали: и мяли, и тискали, и трепали, и чесали — да просто всего и не упомнишь! Наконец, он очутился на прялке. Жжж! Тут уж поневоле все мысли вразброд пошли!

"Я ведь так долго был несказанно счастлив! — думал он во время этих мучений. — Что ж, надо быть благодарным и за то хорошее, что выпало нам на долю! Да, надо, надо!.. Ох!"

И он повторял то же самое, даже попав на ткацкий станок. Но вот наконец из него вышел большой кусок великолепного холста. Весь лен до последнего стебелька пошел на этот кусок.

— Но ведь это же бесподобно! Вот уж не думал, не гадал-то! Как мне, однако, везет! А колья-то все твердили: "Оглянуться не успеешь, как уж песенке конец!" Много они смыслили, нечего сказать! Песенке вовсе не конец! Она только теперь и начинается. Вот счастье-то! Да, если мне и пришлось пострадать немножко, то зато теперь из меня и вышло кое-что. Нет, я счастливее всех на свете! Какой я теперь крепкий, мягкий, белый и длинный! Это небось получше, чем просто расти или даже цвести в поле! Там никто за мною не ухаживал, воду я только и видал, что в дождик, а теперь ко мне приставили прислугу, каждое утро меня переворачивают на другой бок, каждый вечер поливают из лейки! Сама пасторша держала надо мною речь и сказала, что во всем околотке не найдется лучшего куска! Ну, можно ли быть счастливее меня!

Холст взяли в дом, и он попал под ножницы. Ну, и досталось же ему! Его и резали, и кроили, и кололи иголками — да, да! Нельзя сказать, чтобы это было приятно! Зато из холста вышло двенадцать пар… таких принадлежностей туалета, которые не принято называть в обществе, но в которых все нуждаются. Целых двенадцать пар вышло!

— Так вот когда только из меня вышло кое-что! Вот каково было мое назначение! Да ведь это же просто благодать! Теперь и я приношу пользу миру, а в этом ведь вся и суть, в этом-то вся и радость жизни! Нас двенадцать пар, но все же мы одно целое, мы — дюжина! Вот так счастье!

Прошли года, и белье износилось.

— Всему на свете бывает конец! — сказало оно. — Я бы и радо было послужить еще, но невозможное невозможно!

И вот белье разорвали на тряпки. Они было уже думали, что им совсем пришел конец, так их принялись рубить, мять, варить, тискать… Ан, глядь — они превратились в тонкую белую бумагу!

— Нет, вот сюрприз так сюрприз! — сказала бумага. — Теперь я тоньше прежнего, и на мне можно писать. Чего только на мне не напишут! Какое счастье!

И на ней написали чудеснейшие рассказы. Слушая их, люди становились добрее и умнее, — так хорошо и умно они были написаны. Какое счастье, что люди смогли их прочитать!

— Ну, этого мне и во сне не снилось, когда я цвела в поле голубенькими цветочками! — говорила бумага. — И могла ли я в то время думать, что мне выпадет на долю счастье нести людям радость и знания! Я все еще не могу прийти в себя от счастья! Самой себе не верю! Но ведь это так! Господь бог знает, что сама я тут ни при чем, я старалась только по мере слабых сил своих не даром занимать место! И вот он ведет меня от одной радости и почести к другой! Всякий раз, как я подумаю: "Ну, вот и песенке конец", — тут-то как раз и начинается для меня новая, еще высшая, лучшая жизнь! Теперь я думаю отправиться в путь-дорогу, обойти весь свет, чтобы все люди могли прочесть написанное на мне! Так ведь и должно быть! Прежде у меня были голубенькие цветочки, теперь каждый цветочек расцвел прекраснейшею мыслью! Счастливее меня нет никого на свете!

Но бумага не отправилась в путешествие, а попала в типографию, и все, что на ней было написано, перепечатали в книгу, да не в одну, а в сотни, тысячи книг. Они могли принести пользу и доставить удовольствие бесконечно большему числу людей, нежели одна та бумага, на которой были написаны рассказы: бегая по белу свету, она бы истрепалась на полпути.

"Да, конечно, так дело-то будет вернее! — подумала исписанная бумага. — Этого мне и в голову не приходило! Я останусь дома отдыхать, и меня будут почитать, как старую бабушку! На мне ведь все написано, слова стекали с пера прямо на меня! Я останусь, а книги будут бегать по белу свету! Вот это дело! Нет, как я счастлива, как я счастлива!

Тут все отдельные листы бумаги собрали, связали вместе и положили на полку.

— Ну, можно теперь и опочить на лаврах! — сказала бумага. Не мешает тоже собраться с мыслями и сосредоточиться! Теперь только я поняла как следует, что во мне есть! А познать себя самое — большой шаг вперед. Но что же будет со мной потом? Одно я знаю — что непременно двинусь вперед! Все на свете постоянно идет вперед, к совершенству.

В один прекрасный день бумагу взяли да и сунули в плиту; ее решили сжечь, так как ее нельзя было продать в мелочную лавочку на обертку масла и сахара.

Дети обступили плиту; им хотелось посмотреть, как бумага вспыхнет и как потом по золе начнут перебегать и потухать одна за другою шаловливые, блестящие искорки! Точь-в-точь ребятишки бегут домой из школы! После всех выходит учитель — это последняя искра. Но иногда думают, что он уже вышел — ан нет! Он выходит еще много времени спустя после самого последнего школьника!

И вот огонь охватил бумагу. Как она вспыхнула!

— Уф! — сказала она и в ту же минуту превратилась в столб пламени, которое взвилось в воздух высоко-высоко, лен никогда не мог поднять так высоко своих голубеньких цветочных головок, и пламя сияло таким ослепительным блеском, каким никогда не сиял белый холст. Написанные на бумаге буквы в одно мгновение зарделись, и все слова и мысли обратились в пламя!

— Теперь я взовьюсь прямо к солнцу! — сказало пламя, словно тысячами голосов зараз, и взвилось в трубу. А в воздухе запорхали крошечные незримые существа, легче, воздушное пламени, из которого родились. Их было столько же, сколько когда-то было цветочков на льне. Когда пламя погасло, они еще раз проплясали по черной золе, оставляя на ней блестящие следы в виде золотых искорок. Ребятишки выбежали из школы, за ними вышел и учитель; любо было поглядеть на них! И дети запели над мертвою золой:

Оглянуться не успеешь,

Как уж песенке конец!

Но незримые крошечные существа говорили:

— Песенка никогда не кончается — вот что самое чудесное! Мы знаем это, и потому мы счастливее всех!

Но дети не расслышали ни одного слова, а если б и расслышали — не поняли бы. Да и не надо! Не все же знать детям!

0